Первое интервью Рубана после выхода из тюрьмы

320

Первое интервью после выхода на свободу у руководителя «Офицерского корпуса» Владимира Рубана, который вместе с Надеждой Савченко был выпущен из под стражи в зале суда в Броварах. Ночью 16 апреля у них завершилась мера пресечения, а новую изберут не ранее 7 мая.
Владимир Рубан был арестован год назад. Его обвинили в подготовке вооруженного переворота, в СБУ посчитали, что он с Савченко собирался взорвать Верховную Раду и убить высших руководителей государства. В качестве доказательства приложили видео разговора Савченко, Рубана и украинских спецназовцев, которые, как выяснилось, работали на СБУ.

Владимир Рубан рассказал «Стране» о том, кто пытался вмешаться в суд, будет ли он сотрудничать с Надеждой Савченко дальше и попытается ли стать нардепом.

— Насколько неожиданным для вас было решение суда?

— Ожидаемая неожиданность. Адвокаты говорили, что это теоретически возможно. Мы думали, что это произойдет только после выборов. Была надежда, было сочувствие супруги, которая была на суде, и которой, видимо, надоело носить передачи. И когда все это произошло, больше не верилось, чем верилось.

— Из всех 15 судов, почему именно последний суд пошел не по сценарию?

— Это был суд-суд. До этого были заседания по продлению меры пресечения. Потом суды, определявшие подсудность. А тут состоялся суд, который должен был разбирать наше дело по сути. И пока нас носило по разным судам, подошел срок истечения меры пресечения. Была попытка закончить суд в субботу. Кто-то пытался вмешаться.

— Кто и как? О чем идет речь?

— Когда я освобождал пленных, приходил в СБУ и говорил, кто мне нужен. Они согласовывали эти списки с АП, как правило, лично с Порошенко. Кроме неудачной кадровой политики, у него есть еще одно плохое свойство — он не делегирует полномочия. Он пытается разобраться даже в том, как уборщица метет веником.

— К чему вы это?

— Технолог президента, Олег Медведев, выдвинул теорию, что дело военнопленных положительно влияет на его рейтинг. И если он будет рассказывать, сколько людей убито на фронте, с ним будут связывать смерть. Если же он будет рассказывать, сколько освободил солдат, с ним будут ассоциировать свободу. По пути домой я отправлял сообщение с фамилиями освобожденных. И мы еще не успевали выехать из Донецка, а Порошенко выставлял их у себя на Фейсбук. А когда мы доставали сепаратистов, то АП связывалась с генеральной прокуратурой, прокуратура связывалась с председателем суда, который быстро менял меру пресечения.

— Это были уже осужденные люди?

— Их дела находились находились на разных стадиях — у кого на досудебном. У кого дело было в суде. Но решающее слово всегда оставалось за генпрокурором, который давил на суд. И я доставал этих людей или из СБУ, или из зала суда. Около двухсот человек. Незаконные операции. Но тогда иначе было нельзя. Вы спросили кто и как влиял на суд? Поскольку у нас взрослые адвокаты и всегда существует утечка информации, мы знаем, что это был помощник генпрокурора.

— А имя можете назвать?

— Подождите, все еще будет. Так вот про суд. Как переговорщик я привык наблюдать за поведением людей, давать психологическую оценку и понимать, к чему приведет это поведение и как я могу это использовать.
— Что вы понимали по реакции судей, прокуроров?

— Поначалу было видно, что их не интересовало ничего — ни процедуры, ни законы. Однако около 23.55 судья начала улыбаться. Председательствующая судья поняла, что никто уже ничего не сделает. И прокуроры начали улыбаться.

— Почему улыбаться? Ведь они фактически проиграли суд, не выполнили задачу.
— Нервный срыв. Суд начался в субботу, при постоянном давлении активистов. Все понимали, что выбор судьи — подтасовка. Судья отказалась показать нам журнал определения судей, по которому можно было определить махинацию. В субботу нас чуть было не арестовали. В понедельник судьи поняли, что бессильны… От бессилия человек не плачет, от бессилия человек неестественно улыбается.

— Мы заметили, что суд может закончиться свободой, когда судьи начали смеяться над вашими шутками. Они стали сопричастны к моменту.

— Когда, по-вашему, это произошло?

— В тот момент, когда Савченко вышла в туалет и задержалась там на 20 минут. Она тянула время.

— Да. Около половины двенадцатого. Судьи давили. У них была задача, они ее выполняли. Нелепо, но как могли. А дальше гений юридического разговора адвокат Шевчук и тактика его адвокатов, которые заговорили им головы. Шоу. Много медиа. Портерт Чауса, выставленный перед глазами судей. Все это сработало.

— В истории уголовных процессов есть много примеров, когда заключенного повторно задерживали по истечению меры пресечения. Прямо в зале суда. Или к вечеру дня свободы. Почему с вами этого не произошло, как думаете?

— Я этого ожидал. Но нет. Почему? Выборы. Савченко — народный депутат. Время, место, фигура. Если бы я был один, возможно, со мной бы так и поступили. А так, генпрокурору Луценко пришлось бы снова объяснять свои действия. В последнее время он часто объясняется.

— Кто влиял на ваш процесс – генпрокурор Луценко, или все же военный прокурор Матиос?

— Контрразведка (СБУ — Прим.Ред.). Это не игра Луценко. Когда воюют спецслужбы, прокуратура стоит в сторонке. Спецслужбы дают указания, а прокуратура исполняет. Нужно было сбить Савченко с президентской гонки. Дело это началось еще в марте. То есть за год до выборов.

— После того, как вас освободили многие высказались, что причина такой неожиданной свободы не так работа адвокатов и шоу на суде, как тот факт, что система дала сбой, и что Порошенко уже не влияет на суды, потому что его команда разбегается. Как считаете, повлияет ли ваше освобождение на судьбу других политических заключенных, вроде Александра Ефремова, или журналиста Вышинского?

— Несомненно. Поскольку все эти процессы более надуманны. Объединение народа против внешнего врага. А когда внешние враги заканчиваются, ищут внутренних. Плюс полностью подконтрольное СБУ. Я жду с нетерпением возвращения Олега Сенцова, чтобы он прочитал хоть какие-то основы сценарного жанра, поскольку они, как режиссёры, не состоялись.
— Вы долго занимались переговорами. Сами неоднократно подчеркивали, что успех этих переговоров был обусловлен тем, что вы — неплохой психолог. Как вы, человек такого опыта, могли вляпаться в такую историю?

— Вот так.

— Что стало слабым местом, если говорить о психологии?

— Нет, мы говорим о стимулах. Вариантов не было. Мне некого послать водителем поехать в Донецк? Почему именно лично я? Почему я ездил в Вашингтон, в Европу, с кем я там встречался за две недели до этой поездки? Почему я дождался, пока дети получили диплом, выпустил их из страны, а потом уже поехал? В процессе раскрытия дела вы получите все ответы. Но не сейчас. Извините.

— Вы вытащили из плена такое количество людей, почему их не было на суде?

— Они в фейсбуке все беспокоятся. Судов же, толком, не было. На первых судах еще автобусы с автоматчиками были — ждали, когда меня начнут освобождать. Офицеры, националисты, активисты. Они немножко запутались кто я. И кто будет меня спасать. Если почитаете дело, я там радикальный элемент. А из-за того, что выставлен на обмен пленными, как объект с той стороны, то автоматически значит, что я ФСБшный агент, по логике следствия.

— Что чувствует человек, который подолгу работал с пленными и вот однажды сам стал пленным?

— Я уже был пленным, в Донецке. Мне голову тогда отрезали ножом.

— Насмерть?

— Зарезали…(смеется). Взяли в плен вместо одного офицера.

— Расскажите детали.

— Сотник 28-й сотни, с Майдана, родом из Макеевки. Ему прострелили ногу в Донецке, когда захватили администрацию. У сепаратистов там были не сотни, как на Майдане, а этажи. Самые страшные были третий и седьмой этажи. Там находились конкретные «повстанцы», а на остальных более-менее культурные люди. Там были случаи с летальными исходами. Моего офицера побили. И он весь опухший на фоне флага русской православной армии выступал, что-то говорил. Я поехал с его заместителем, тоже нашим сотником, чтобы его забрать. Тогда же я к Геннадию Корбану впервые попал. Он попросил, чтобы по дороге в Донецк мы заехали в Днепропетровск. Он сказал: «давайте предложим им денег, встретим в поле, и там – хлопнем, возьмем в плен». Корбан любит брать быка за рога, если речь идет об обмене. Я подумал, что это не совсем мое, и моя главная задача офицера — забрать пленного. Мы договорились, что мне вместо одного офицера вперед отдали пятерых. Там двое бы не дожило, их сразу увезли в больницу…

— Так а как вы в плен-то попали?

— Я привез им человека. И вечером возвращался на Киев. В купе зашли люди с автоматами и взяли нас в плен. При мне была доверенность от Парубия, на обмен. И в обладминистрации мы простояли на третьем этаже. На коленях. С руками за головой. Неприятная вещь, когда автоматом тыкают в ребро сзади, а второй нож и пистолет под весок. Помню думал: если горло начнет резать, я сразу вперед, потом назад и в окно выпрыгну. Потом нас через это окно выводили. Там, оказывается, пулеметная точка стояла. Хорошо, что горло никто не начал резать, а то было бы совсем интересно. Я потом этого человека с ножом менял, он был среди сепаратистов из Мариуполя.

— Он вас узнал?

— Конечно… Узнал. Я к нему подошел, когда их привезли ночью. Спросил, узнал ли? А он говорит: «Нет!» Я показал, как с руками за головой стоял. Он вспомнил. Сокрушался: «Какого человека чуть не загубил!».

— Насколько велики были шансы пойти на обмен у вас сейчас?
— Мне поступало три предложения, но не одно не сработало. С украинской стороны. Здесь хотели сначала вынести нам обвинительный приговор, а потом рассматривать вопрос обмена.

— Не думаете ли заняться освобождением Олега Сенцова или украинских моряков?

— Сначала нужно освободить всех военнопленных солдат, мелкокалиберных, так сказать, а потом приступать к крупнокалиберным.

— Какое количество военнопленных сейчас?

Медведчук заявлял о том, что в «ЛДНР» находится 65 человек военнопленных, а на подконтрольной территории 185 сепаратистов, которых нужно обменять всех на всех, это если не учитывать политических, которых подтянули к этим спискам. Президенту выгодно, когда есть такие как Надежда Савченко. Когда все ходили в футболках с ее портретом. Надю освободили, она приехала сюда, начала бегать тут. Надя уже не нужна. Появился Сенцов, он голодал очень долго, не умер. Они думали, что умрет, сделают из него мученика, не получилось. И тогда появились моряки.
— В украинском СИЗО вы провели более года. Вы сидели в одиночной камере или с соседями?

— 11 месяцев в СИЗО СБУ, еще четыре месяца на Лукьяновке, и чуть меньше месяца в Чернигове. Сперва в одиночке. Могу теперь колоть четыре точки и одну посредине.

— Что это значит?

— Один в четырех стенах. У меня были в СИЗО свои пленные.

— Вы поработили обслуживающий персонал?

— Пленных, кто незаконно ко мне проникал: мухи, пчелы. Я их ловил, накрывал прозрачным пластиковым стаканом. У меня была своя тюрьма в тюрьме. Но одна пчела подняла стакан и улетела. Побег. Теперь пчела тоже может себе пять точек набить на брюхе.

— Расскажите, как это – в неволе?

— В тюрьме сложно. Понимая специфику и кто со мной играет. Неприятно, когда тебя снимают круглые сутки на камеру. Со временем привыкаешь. Но некоторые вещи, которые можешь делать в комнате дома, ты уже не делаешь.

— Например?

— Почесаться, к примеру. Неудобно в некоторых гигиенических вопросах. Хотя это и не положено, но камера висит прям над туалетом и видно, как ты «сидишь». Вас, якобы, не видно, но видно.

— Чем вы сутками занимались в камере?

— В Японии есть такая отрасль искусства как каллиграфия. У них на стенах в рамочках висят иероглифы, удачно нарисованные когда-то прадедом. А философ рисует водой на асфальте. И если у него получается шикарный иероглиф, он сидит и смотрит на него, пока высыхает вода. Это образно можно перенести на многие дела. Вместо бегать и кричать у двери «Выпустите меня!», можно найти себе достойное занятие и чувствовать себя не в тюрьме, а в санатории, например. И тогда охранники превращаются в стюардов, которые вас обслуживают, кормят, провожают, отвечают за вашу жизнь.

— Вы создали себе виртуальную реальность?

— Да.

— И в каком мире вы жили?

— Я прочитал шестьдесят четыре книги за полгода. Я прям ел эти книги, я перевернул библиотеку в СИЗО.

— Из чего состоит библиотека в СИЗО?

— 750 русских книг, чуть меньше украинских. Остальное это о религии и праве. На некоторых есть даже штампы КГБ УССР. Большинство книг еще из Союза, поэтому они на русском языке, да и читают все на русском, бессмысленно держать украинские книги. Есть популярные книги о Шумерах, Морская Одиссея Магомеда, Цифровой Мир.

— Вы читали свое дело, пока находились в СИЗО?

— Я не прочитал ни одной страницы своего дела, только когда начали трогать детей я посмотрел финансовые отчеты, посмеялся, показал его следователю, следователь сказал, что в департаменте финконтроля у них идиоты сидят. Они взяли одну суму денег, посчитали ее пять раз и написали, что я могу финансировать террористов, а в следующем абзаце написали, что я получаю финансирование от террористов. Мне в СИЗО выдали ноутбук, для того, чтобы я и Надежда Савченко слушали видео и аудио файлы, которые есть в материалах дела. В этом ноутбуке я учил английский, играл в шахматы, пока мне не надоела – противная программа, все время либезит.

— Кто были ваши сокамерники на Лукьяновке?

— Один военный, бывший АТО-шник, сидит за убийство. Спортсмен, бизнесмен который сидит за якобы организацию убийства. Отличные были у меня с ними взаимоотношения.

— Люди понимали кто вы и чем занимаетесь?

— Да-да, а для того чтобы меня не путали даже ночью я носил голубую бейсболку с эмблемой «Офицерский Корпус».

— У вас был особый режим содержания или как у большинства заключенных?
— Особый. Первое, в чем это проявлялся: замок на кормушке. Обычно она открыта у заключенных. Каждые две недели кто-то из отдела Особой безопасности или СБУ звонил в СИЗО и напоминал, что за моей камерой нужно присматривать.

— Мы не поняли. Для чего вешают замок на кормушку, и кому так делают?

— Замок вешают, когда хотят сломать человека, или ограничить его связь с внешним миром. Начальство может не доверять охране, и ключ от замка который закрывает кормушку находится у какого-то офицера. Иногда на окна вешают очень мелкую сетку, чтобы в камеру нечего не вбросили, или не передали по нитке.

— Где вам комфортнее было находиться — в одиночной камере или в компании с соседями?

— Мне было лучше в одиночной камере. Не из-за характера. Я по жизни балагур, за исключением последних пяти лет. Камера устроена таким образом, что унитаз находится прямо возле кровати. И ты, хочешь не хочешь, но слышишь все сопровождающие звуки. Кого-то это не напрягает, а меня напрягает.

— Как заключенные решают эту проблему между собой?

— Включают смыв воды. Бачка для воды в камерных туалетах нет, и вода стекает как из-под крана, шум воды заглушает звук который исходит от туалета. В Лукьяновском СИЗО мне повезло, и я попал в ту же камеру, в которой сидел Роман Насиров. Там был душ, и вместо обычного белого колодца стоял унитаз. Унитаз это вообще великое творение человечества – вот что я вам скажу. В СИЗО большая беда это тараканы. Их там очень много, только выключаешь свет, они выползают.

— Как вы боролись с тараканами?

— Скотч и личная ненависть к каждому. Заклеивал дыры. Когда попал в камеру, сразу взял в плен восемь штук. Но оказалось, они живучие, могут до двух недель без воды.

— Кто-то просил за вас, чтоб вам определили хорошую камеру?

— Я не знаю, меня привезли ночью, администрация СИЗО распределила так. К нам с Надей было особое отношения, чтобы нигде не поранились, не ударились. Когда я сидел в Чернигове, майор каждые 15 минут 24 часа в сутки открывал окошко в моей камере и смотрел — хорошо со мной там все, или нет.

— Где условия содержания были лучше, в СИЗО СБУ или в других СИЗО?

— Каждое СИЗО особенно по-своему. СИЗО СБУ очень закрыто. Ты не получишь оттуда информацию, и не передашь, если у вас нет адвоката или супруги. Вы видели интервью Луценка, которое он дал Гордону? Он это интервью передавал в записке, изо рта в рот, когда целовал свою жену.

— Вам удалось познакомиться с таким понятием, как «общак»?

— Нет, я офицер и я не могу как бы быть связанным с общаком, я не блатного мира человек. Мы из разных миров, но современные коммуникации дают возможность найти точки коммуникации.

— Мы слышали, что на Лукьяновке вы сидели в новом блоке, торжественно представленным пенитенциарной службой. Расскажите, как там житье-бытье?

— В камерах была новая плитка. Интересно, что когда перерезали красную ленточку нового блока, горячая вода была, но сейчас ее нет, шланг отключили. Экономят. Двери в новых камерах плохие. С ноги можно выбить, с решеткой и со всем остальным. Стоят обычные металлические зеленые кровати, варенные, где-то недалеко от СИЗО, видимо. Преимущество – в новых камерах нет тараканов. Хороший туалет, раковина — все новое. Туалет без крыши. В новых камерах еще плохо работали замки, они были новые еще не разработались, чтобы открыть дверь конвою порой приходилось тарабанить в дверь минут пять. Но здесь запрещали кухонные плитки, в большинстве старых камер эти духовки есть.
— Духовка — это же опасно, заключенный может с ней сделать что угодно?

— Опасно кушать борщ и картошку в тюрьме.

— Как у вас была устроена система питания, каждый готовил сам себе, или на всех – по очереди?

— С момента, когда передача зашла в камеру, еда принадлежит всем. Все, кроме лекарств и, скажем, сигарет особого вида, как я курю.

— А как готовить, если плитки нет?

— Если не хочешь есть баланду, готовишь себе Мивину.

— Сталкивались ли вы в СИЗО с какими-то негласными правилами, о которых не знали раньше?

— Там вас не предупреждают, нужно постоянно спрашивать, а когда натолкнешься на какую-то ситуацию, тебе по ходу объяснят, и с каждым разом ты выходишь на понимания этих правил. Я старался корректно со всеми говорить. Независимо от возраста обращаюсь ко всем на «Вы». И через два дня все в камере разговаривают на «Вы». Мне не приходилось уговаривать, чтобы ко мне обращались на «Вы». Некоторые из заключенных наверное впервые услышали, как их называли по имени и отчеству.

— Вы чего-то сейчас опасаетесь?

— Опасаюсь, что могут отомстить спецназовцы.

— Почему спецназовцы? Они как-то причастны к вашему делу?

— У меня есть такие опасения. Это что-то профессиональное.

— Изменятся ли вы ваши отношения с Надеждой после этой передряги?

— Нет, а почему они должны измениться? У нас с Надей и отношений-то особых то не было. Была угроза ее жизни, моей жизни, были какие-то планы. Надя была моей Миссией невыполнимой-2.

— Вы доверяли Надежде Савченко в судебном процессе?

— Мой жизненный опыт меня научил, что никому не можно доверять. Все врут. Я научился не доверять людям.

— А вы врете?

— Я нет. И это мой бич. Супруга знает, и часто этим пользуется.

— Переиначим вопрос. Вы связываете свою дальнейшую работу с Надеждой Савченко?

— Нет, с Надеждой я работать не буду.

— Чем займетесь? Обмен? Политика? Бизнес?

— Хочу вернуться к теме обмена пленными. И буду идти вВерховную Раду депутатом. Я долгое время отказывался от этой идеи, но сейчас пойду в Раду.

— У вас есть конкретные предложения от партий?

— Я не буду сейчас об этом говорить. Я первый день на свободе. И хочу отдохнуть.

— Какие чувства одолевают человека в неволе из известных?

— А какие вам известны?

— Скажем, ненависть по отношению к своему оппоненту, тоска по свободе или чувство самосознания — как я тут оказался, и для чего все это со мной?

— Все перечисленные чувства приходят одновременно. Но есть еще четвертое чувство: это быть у Безлера в плену.

— Что значит, быть у Безлера в плену?

— Безлер давал пленным позвонить свои родным. Солдат слышать голос жены или детей. И его начинает одолевать страх, что он может их больше никогда не услышать. Потом у человека забирают телефон, и он понимает, что сейчас его могут убить, могут пытать, могут привязать к крыше дома, который обстреливают, а потом отвязать и снова дать позвонить жене. И так по кругу. Я считаю, что в плену и за решеткой сильным людям лучше вообще родственников не видеть.
— Порошенко заслужил тюрьму?

— Да.

— За что?

— Что не продал бизнес, за то что сорвал Минские договоренности. За то, что пошел в наступление и проиграл. За то, что устроил Дебальцевский и Иловайский котлы. За коррупцию, за то что продолжает войну за 30 тысяч погибших на этой войне… Много за что.

По материалам: naspravdi.info